Лицом к лицу с Филеасом Фоггом

В последние годы понимание семьи в обществе претерпевает существенные изменения. Для одних это факт естественной эволюции, который можно лишь приветствовать; для других – вызывающее тревогу и протест размытие границ нормы. Заметная часть этих изменений связана с созданием семьи людьми нетрадиционных предпочтений. Мало кто из христиан близко знаком с такими людьми, мало кто представляет себе, что интересует их помимо однополого секса, к чему они стремятся, о чём мечтают, по каким законам и образцам устроен их мир. Наш корреспондент побеседовал об этом с социальным антропологом из Улан-Удэ Филеасом Фоггом.

Чтобы поговорить с тобой, нужно заранее выбрать время, когда ты не сидишь с больной бабушкой. Помню, как ранее ты несколько лет ухаживал за другой своей бабушкой. Если честно, это довольно необычно: молодой мужчина отдаёт жизнь и силы старикам. Почему ты делаешь это?

При всей показной наивности твой вопрос построен каверзно. Сразу создаётся образ некоей благородной жертвенности. Не имея претензий к самой концепции такой жертвенности, я никак не могу применить её к собственному случаю. Родственники считают период моего «ухода» за покойной бабушкой проявлением высоких душевных качеств, но сам я смотрю на эту ситуацию как на свой позор. Надеюсь, я чему-то научился – хотя бы потому, что у меня хватает сил признать этот позор.

Если говорить о технической стороне дела, то мои действия были достаточно адекватны. Но я не хотел бы сводить понятие «ухода» только к технической стороне. Бабушка страдала деменцией – заболеванием, которое вносит весьма тяжёлые изменения не только в жизнь самого больного, но и в существование его родных. К сожалению, порой я был неоправданно груб с бабушкой: мог накричать на неё, сорваться, назвать дурным словом. Я не стремлюсь припечатать себя к доске позора самым твёрдым гвоздём: встав на позицию стороннего наблюдателя, можно увидеть, как непросты для окружающих больные с деменцией. Иной раз их поведение настолько «выносит мозг» ухаживающего, что легко сорваться и наорать, как базарная торговка. Особенно такое актуально для обществ, в которых не развита просветительская работа в этом направлении. У нас в последние годы ситуация стала выправляться: есть специальные фонды, брошюры для опекунов и т.п. Вероятно, получив доступ к подобной информации в то время, я бы постарался быть терпеливее, да и сам имел бы более взрослое понимание болезни, с которой каждый может столкнуться в свои преклонные годы. И всё же, оглядываясь назад, я понимаю, что не только относительное невежество позволяло порой перейти грань: накричать на бабушку. Увы, сыграли свою роль и личная несдержанность, и недостаток внутренней культуры.

Ты говорил, что бабушки деятельно участвовали в твоём воспитании. А кто из родственников оказал на тебя наибольшее влияние? В чём оно заключалось?

Не знаю, было ли это «воспитание»… Просто жизнь. Взросление рядом, на глазах, тем более что жили скученно. В плане воспитания как некоей активной деятельности образ бабушки по отцовской линии – той, которая, к счастью, жива – вырисовывается более ярко. Хотя жили мы вместе с бабушкой по материнской линии. Но на мою внутреннюю жизнь бабушки едва ли сильно повлияли. Всегда был некий внутренний порог в том, насколько я раскрывал себя, даже с близкими родственниками. Когда ребёнок ощущает в себе этот порог, влиять на него труднее.

Если же говорить о «воспитании» вне привязки к педагогическому термину, то ныне я – в реакциях, в форме суждений – порой напоминаю себе бабушку по отцовской линии. Мы люди разного темперамента, разного стиля жизни, разных политических предпочтений. Но вот в общении, в оценке тех или иных действий я неожиданно узнаю в себе бабушку, какой она была в девяностые, когда я был подростком.

Получается так: старшие родственники были рядом, но не внесли существенного вклада в то, кем ты стал. Кто же тебя сформировал? Социум? Школа? Сверстники? Книги?

А откуда мы знаем, кто нас «сформировал»? Я сторонник того взгляда, что основополагающие начала личности мы несём в себе от природы. Но при этом не буду сбрасывать со счетов и социальный пласт. Всё перечисленное тобой влияло на меня в том или ином смысле, но едва ли это был некий заданный вектор. Если же говорить о том влиянии, которое связано с образованием, с формированием систематического мышления, то здесь особенно велика роль близких людей более старшего возраста. И это далеко не только родственники по крови.

Книги оказывали влияние, вовлекая меня в свою орбиту. Были времена, когда книги просто спасали меня, давали более широкий взгляд на мир, помогали ощутить, что мои эмоции являются общечеловеческими. В молодости это было очень важно. Многие молодые, думаю, поймут меня.

И, вне сомнений, влиял старший близкий человек, который стал и наставником, и опорой (второе я осознаю только ныне, тогда же считал иначе). Более того, в этом смысле его влияние актуально и поныне, и помогает и в житейских, и в фундаментальных вопросах.

Ты можешь привести конкретные примеры таких фундаментальных влияний? Что может дать молодому человеку глубокое общение со старшим другом?

Это, конечно, зависит от того, что представляют собой и младший друг, и старший друг. В моем случае я слово «друг» едва ли могу использовать. Хотя, вне сомнений, и этот образ взаимосвязи был вхож в наши взаимоотношения. Но человек, о котором я говорю, стал мне и другом, и ближайшим спутником жизни, сотоварищем. Это вторая из глубочайших эмоциональных связей не по крови, которую я знал в своей жизни. Эта близость стала если не отправной точкой, то триггером моего внутреннего движения.

Расскажи о своих родителях. За что ты им благодарен? Что, возможно, считаешь их ошибкой?

Я не буду о них говорить.

Что для тебя семья?

Будучи моложе, я бы сказал что-то вроде: «То, где есть понимание». Но со временем осознаешь, что семья может быть, а понимания нет – и от того она меньше семьёй не делается. Безапелляционное требование «понимания» – всё-таки прерогатива юных. Со временем оцениваешь не только тех, кто понимал тебя, но и тех, кто, возможно, не понимая, тебя растил, подчинял свои интересы твоему взрослению. Я знал две семьи: в одной были близость и понимание, вторая – моя кровная семья. Но порой две эти семьи менялись местами. Иной раз мне казалось, что семья «близкая и понимающая» – хомут на моей шее. Иногда я ненавидел эту семью и хотел от неё избавиться. А та близость, которая в ней была, порой оплачивалась большими издержками, и наше «понимание» было тогда пониманием двух горемычных. Но сейчас мне было бы куда сложнее жить, и даже помогать бабушкам, не пройди мы вместе всё это. И что тогда «семья»? Наверное, когда вместе съеден пуд соли.

Есть ли у этого явления объективное содержание? Или наличие, отсутствие, границы семьи – дело исключительно субъективной оценки?

Исключительно. И это, на мой взгляд, достижение современного мира: «семья» всё более привязывается к личному началу, оставляя свою историческую нагрузку, связанную с религиозными институтами, и перешагивая само понятие «брака». «Семья» может быть и вне «брака». Безусловно, историческое европейское понятие семьи обладало рядом характеристик, которые создали фундамент современной цивилизации. Но мне представляется органичным, что именно в рамках этой цивилизации, особенно в странах, которые исторически группируются вокруг понятия «Запад», семья стала более гибким понятием.

Сейчас в России много разговоров о «кризисе семьи», который связывается в первую очередь с эксплуатируемым политиками дискурсом о «западном влиянии». Я лично не вижу «кризиса». То, что эти ораторы представляют как «кризис» (искренне или же с электоральных позиций), я вижу как трансформацию семьи – такую трансформацию, которая обеспечивает выживание самого понятия «семьи» в новых условиях.

Проще сказать, «семья» уходит в более личную область, в область частных определений, и эти метаморфозы совершенно естественны.

Папа римский Франциск I заявил (в частной беседе), что считает возможным гражданский союз между лицами одного пола. А что об этом думаешь ты?

Что такое «гражданский союз»? Это юридически задокументированная и тем самым порождающая определенные права и обязанности форма совместного существования. Гражданские союзы как альтернатива браку уже давно существуют во многих странах, причём отнюдь не все эти страны являются развитыми в политическом и экономическом смысле. Папа Франциск I – глава католической церкви, то есть духовной, а не светской организации. Гражданские союзы между людьми одного пола существовали бы и вне зависимости от его заявления. Гражданский союз – сугубо светский институт. Признание такого института церковью не заставляет последнюю венчать гомосексуалов (хотя в некоторых странах, например, в скандинавских, это доступно). Слова Франциска не порождают никакой правовой природы. Я смотрю на них как на некий вектор открытости в католической церкви, которая исторически была противницей каких-либо союзов между людьми одного пола. Мир меняется, и церковь – тем более такая уважаемая, гибкая и жизнеспособная структура, как церковь католическая – не может не учитывать эти изменения.

Откровенно сказать, я не склонен аплодировать или падать в умилении: полагаю, что за такой демонстративной открытостью стоят трезвые практические соображения, которые католическая церковь не может не учитывать. Но даже если так, в гуманистическом смысле это знаменательный шаг, пускай он кому-то кажется запоздалым, а кому-то, напротив, поспешным. Разумеется, найдётся немало людей, которые увидят в этом нарушение доктрины. Но в целом церковь становится, на мой взгляд, более осторожной, деликатной с проблемами человеческой личности. Я вижу в этом – помимо очевидного политического шага – и проявление милосердия. Это прямо звучит в словах папы: «Гомосексуалы – дети Божьи. Мы должны защитить их право на семью».

Большинство евангельских верующих, помимо этического и эстетического неприятия однополого брака (совокупно выражаемого ветхозаветным термином «мерзость»), разделяют сугубо практическое опасение: такие пары получат право на усыновление и смогут прививать свои взгляды нормальным детям. Это обоснованное опасение?

Мне жаль людей, которые испытывают опасения от того, что кто-то сможет не разрушать или крушить жизни, но любить, создавать семьи, воспитывать детей. Это нормальные, базовые человеческие желания вне зависимости от сексуальных предпочтений. Но, если отвечать конкретно на приведённые тобой вопросы, то это опасение обоснованное. Более того, это современная реальность: уже подросло поколение молодых людей, воспитанных гомосексуалами (гражданские союзы были признаны раньше собственно браков). Добавим к этому тех, кто был воспитан однополыми парами, не регистрировавшими свои отношения – и мы получим изрядное число уже не самых молодых людей.

Что же такое брак, по-твоему?

Брак для меня – в большей степени правовое понятие, в то время как семья – понятие глубоко человеческое, в некотором роде интимное, душевное. Если мужчина и женщина любят друг друга, заботятся друг о друге – то они для меня, несомненно, семья, даже если их брак никак не зарегистрирован. И напротив, «брак» без «семьи» – пустота и пародия. Брак – сложное и важное понятие, но более формальное, юридическое. Именно «семья» наполняет отношения живым, человеческим содержанием.

Ты бы хотел стать отцом? Что для тебя значит отцовство?

У меня есть сын. Мы встретились, и я понял, что это – мой сын, несмотря на отсутствие кровного родства… Я понимаю, что здесь требуются объяснения, – но их нет. Это данность: есть я, есть сын, которого можно полюбить и принять как своего, даже вне пресловутых «кровных уз». Может быть, в том и есть странная сила родительства, которой порой нипочём и генетика?

Сейчас мой сын уже студент. После ряда мытарств он поступил на факультет, о котором мечтал. Я вижу, как его труд меняет его. Для меня в том и грусть, и радость. Грусть – потому, что уже почти ничего не осталось от того мальчика, каким я его помню ранее. Радость – потому, что я вижу развитие, движение, нахождение его умом своей стихии. При этом понимаю, что работы впереди – масса. Наверно, теперь самое сложное – выдержать баланс: останавливать себя там, где он должен что-то постигнуть без моей помощи, и в то же время заниматься тем, в чём он без меня не справится. Так я вижу это, но на практике найти такой баланс крайне сложно. Как, наверное, и любому родителю?

А как бы на те же вопросы ответил ты, читатель?

Александр Харитонов (Санкт-Петербург)

Все материалы номера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Translate »