Заводные апельсины

В каком-то N-цатом году резвый поезд Москва-Нальчик нёс нас на Кавказ. Компания была странной: мы, две девушки изрядного возраста, и молодой человек шестнадцати лет. Его мама продала дублёнку, чтобы он увидел the Gory и изменился. Время было хорошее: нотариус выдал нам документы на вывоз подростка, и хотя по поезду ходили воинственные «мцыри» (так, по Лермонтову, мы окрестили местное население), а поезд был so humble, холодным и дешёвым, нам было хорошо. Ибо надежда всегда согревает…

Мы надеялись хорошо pokatatsa (впервые в настоящих диких горах), увидеть красоту Бога и… была тайная молитвенная мысль: привести этого Rebёnka к Богу. Так, улыбаясь, мы называли нашего подростка. Он приторговывал травой, употреблял, имел сомнительные связи, был отчаянным, а уж с наших равнинных Фаворов[1] летал аки ласточка.

Как мы согласились на такую авантюру, не пойму до сих пор. У подруги была мечта привести к Богу всю его тусовку и съехать вместе по целине, уууух!… Я же, едва вставшая на лыжи, под крики инструктора: «Запрещаю! Ты сама себя угробишь на чёрных трассах, а потом ещё и меня посадят. В Европе люди по три года в «полуплуге» ездят, а тебя куда сорвало?! Ты понимаешь, что такое Эльбрус?», – отмалчивалась. Но мы поехали.

Нет, мы не понимали, что такое Эльбрус! Если бы понимали, то не пережили бы Благую часть… У нас были самые простые куртки и брюки, никаких маячков и лопаток, но о snaryage мы позаботились, а уж сползти с гор можно на крайняк и на пятой точке.

Всю дорогу в поезде Rebёnok уходил курить. В это время мы подписывали ручкой остальные сигареты в пачке: «Брось меня», «Сокращу жизнь», «Выплюнь гадость». За прекрасные шутки лично я получила пендаль в филейную часть. Можно было бы и обидеться, но уже всё, приехали. The Gory.

Азау[2] тех дней – то ещё зрелище, у меня надолго осталось впечатление от стояния в очередях до Приюта 11-ти[3] как о некоей форме монашества: полудневного молчания в веригах-снаряжении и терпения в очереди. В первый же день при первом спуске мне удалось сильно выбить руку – она совсем перестала подниматься, а врачей на Азау не было. Трудности нас сплотили. Все мы бились головами о снег и лед, летели сквозь кулуары – это неотъемлемое исследование the Gor и взросление, – там ты одинок и отвечаешь сам за себя. Вечером каждого дня мы собирались вместе и обсуждали, кто что где покорил, откуда Бог вынес. Цепи отчуждения рвались. Я подкладывала Rebёnky записки с «золотыми стихами», он угощал нас хычинами в местном «Фрирайде». Таял, таял лёд… («Парадоксальным образом наш пациент тянется к добру через парадоксальную тягу к злу». – Э.Б.)

А однажды мы с подругой взяли пост о покаянии Rebёnka. Но почему-то не он, а именно мы попали в отключение электричества, будучи на подъемнике на высоте 4000 метров. Ветер раскачивал вагончик как маятник, спасительные вертолеты не летели и не летели, сидящие рядом немцы тревожно галдели, дети плакали. К смерти мы не были готовы. Мыслей было много, но никто не кричал. Мы провисели там в полной неизвестности около получаса, пока народ не сообразил самостоятельно соорудить лебёдку, и мы благополучно прыгали с цепями на голые скалы, и Sneg лепил, как в сказке, и мы летели вниз через пургу на родную Аzau

На следующий год в лихом кавказском поезде Rebёnok включал мне песни некоей группы про «жаренные с лучком ляжки горнолыжника» (он был сноубордистом, а я стояла на лыжах – извечный, неразрешимый спор). Все читали: кто «Мцыри» Лермонтова, кто про особенности мозга. Мы еще больше старались евангелизировать наше чадо: неприметно, ненавязчиво цитировали Библию, старались показать свое понимание святости. Но во время очередного поста в ловушку опять попали мы с подругой: решили проехать по целине через Гара-Баши, где случился гололёд, и мы едва спустились, с травмами, молясь и рыдая на откосах гор. А Rebёnok в это время отдыхал и заглядывался на хейли-ски, используя бутылки с нашими йогуртами вместо пепельниц. Господь ulybalsya, глядя над нас.

А потом… пусть останется тайной. («Терпеливые снимают все сливки». – Э.Б.) Сейчас во всех новостных лентах соцсетей я читаю десятки свидетельств о служении подросткам, и они чудесны. Читая их, я будто приоткрываю некую тайну: бьёшься-бьёшься, делаешь, достигаешь, а ответа нет. Пыжишься-пыжишься, а потом смотришь – а вокруг тебя – «заводные апельсины», как у Бёрджеса[4]: «кривые, как заводной апельсин, то есть вещи самого что ни на есть причудливого и непонятного толка». И сразу всё непонятное хочется зашифровать иными буквами, как и сделал вышеупомянутый.

«Царство Небесное силою берётся» (Матфея 11:12).

…Когда Rebёnok служил в армии, мы с подругой смогли выехать на посещение. Поместная церковь в Тольятти не просто приняла нас: нас бесплатно расселили, кормили и предложили участвовать в собрании. А нашему солдату пастор вручил известную тогда книгу «Не просто плотник». Rebёnok был в восторге: «Откуда он знал?! Откуда он знал, что я – плотник в армии?!»

PS. Rebёnok вырос, женился, построил дом и скоро станет отцом. История «апельсинов» продолжается!

Лариса Жукова-Шульгина (Истра)

[1] Горнолыжный комплекс «Истра».

[2] Азау — долина в Баксанском ущелье (≈2000 метров над уровнем моря) с многочисленными источниками минеральных вод.

[3] «Приют одиннадцати» («Приют 11») — гостиница для альпинистов на высоте 4050 метров над уровнем моря. В течение 60 лет это была самая высокогорная гостиница СССР и России. Располагалась на юго-восточном склоне горы Эльбрус. Сгорела в 1998 году.

[4] «Заводной апельсин» (англ. A Clockwork Orange) — роман Энтони Бёрджесса (1962).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Translate »